Меня отвели на второй корпус, где находились так называемые <тройники> - камеры, рассчитанные в далеком прошлом на трех человек, в которых теперь содержалось по шестеро. В смысле, нар было в них шесть, и это, как выяснилось позже, совсем не означало, что в такую камеру нельзя было набить до десяти человек. Сам корпус считается корпусом усиленной изоляции, в котором содержатся подследственные, представляющие особую опасность - <тяжелостатейники> или такие, которых необходимо было изолировать от любых внешних связей с <подельниками> по просьбе следствия. Потом я узнал, что на <тройники> можно попасть еще и по другим причинам - отдохнуть, поднажиться у своих же <братков-каторжан>, спрятаться или <улучшить условия содержания> по договоренности с операми или соответствующей проплате со свободы. Зато можно и вылететь оттуда на первый корпус, где в общих камерах, рассчитанных на 40-60 человек долгие месяцы, а иногда и годы содержатся по 90-120 обвиняемых в результате организованного тюремными операми по просьбе следователей (<следаков>) давления (<пресса>), если следствие будет недовольно ходом расследования и даваемыми вами показаниями.

На первом этаже я получил жуткого вида матрац (<скатку>), подобие подушки, огрызки серого белья, помятую миску, кружку, ложку и за все это расписался. <Попкарь> повел меня на четвертый этаж, на котором размещались восемнадцать камер, и я был наконец-то определен в одну из них.

Каменный мешок размером 5 х 3 метров с окном 1 х 1 метр с двумя слоями решеток, деревянной оконной рамой со стеклами между ними (летом раму убирали) и <баяном>, позволяющим видеть только полоску неба. Шесть пар глаз уставились на меня (я <заехал> в хату седьмым). <Привет, мужики!>, как учил меня подлец-Бориска. Сработало, поздоровались. <Куда можно кинуть скатку?> Положить ее было некуда, поэтому пока пришлось примоститься на стуле. Ночь спали в две смены с каким-то пацаном, а утром на другой день двоих заказали с <вещами>, нас осталось пятеро и мне была выделена нара на втором этаже около окна.

Если стоять спиной к двери, вдоль правой стены камеры размещалась двойная <этажерка> с тремя ярусами нар, у противоположной стены - приваренные к полу стол с двумя табуретами, рядом - умывальник, за ним, в углу, слева от входной двери - дючка, на описании которой стоит остановиться подробнее. Вполне приличный, такой удлиненный, металлический эмалированный унитаз, приподнятый над полом сантиметров на 30, обложенный грубой плиткой. Из стены торчит труба с краном для смыва, а отгораживает все это сооружение от умывальника бетонная стенка в пол человеческого роста высотой - <парус>. Естественно, качественно смыть за собой струйкой из крана было невозможно. Но, как известно, голь на выдумки хитра, а заключенные - особенно. Простое приспособление - <морковка>, которое использовали по всему СИЗО, вполне решало эту проблему. Из старого барахла, плотно обернутого толстым слоем из целлофановых пакетов, изготавливалась большая пробка, по форме скорее напоминающая крупный бурак, которой закрывали <очко> и наполняли унитаз до краев водой. Затем пробка с помощью привязанной к ней веревки вынималась, и поток воды достаточно эффективно смывал <парашу>.

Самое большое неудобство заключалось в том, что справлять свои естественные нужды приходилось, присаживаясь над дючкой на глазах у всех. Вид был еще тот! Я уже не говорю о сопутствующих ароматах, которые приходилось вдыхать всей камере. Но все понимали, что любой из них скоро будет следующим, и отпускаемые шутки никогда не носили унизительного характера, а были, скорее, традиционными, хотя поначалу ты не знаешь, куда деваться от стыда: <Фу, что ты жрешь?>, <Хвостом помешивай!>, <Глаза режет!> Новичку: <Да, чувствуется, что еще домашними пирогами серишь:> Однако эта проблема коснулась меня только через девять дней, когда я впервые почувствовал, что пора опорожнить кишечник. До этого я практически ничего не ел (за первый месяц похудел на 12 килограммов!) - в ИВС только хлеб и подобие чая, иногда мог съесть ложку-другую вонючей баланды. Но после того, что мне уже пришлось вынести, это испытание оказалось для меня не таким уж страшным, и вскоре я к этому, как и все, привык. Кстати, если кто-то в камере принимает пищу или просто катает во рту языком леденец, ходить в туалет или пускать газы в этот момент строжайше запрещено.

Коль скоро я несколько нетрадиционным способом коснулся организации питания подследственных, продолжу.

В СИЗО завтрак начинался в 5-00 утра с раздачи сахара и хлеба - на человека 20 г сахара, полбуханки черного и три кусочка (кусочек - половинка ломтя) белого хлеба. Далее, в 6-00 - собственно завтрак: половник сваренной на воде пшенной, перловой или овсяной сечки, зачастую с вареными жучками, чай, состоящий из подкрашенного и чуть подслащенного кипятка, который мы никогда не брали.

Обед в 12-30. На первое вариантов было всего-ничего: борщ из кислой капусты и гнилой картошки, рассольник с перловкой и гнилыми солеными помидорами, перловый суп и самое вкусное и желанное из тюремной стряпни - гороховый суп. Второе тоже не блистало разнообразием: все те же каши, но с добавлением тонких волокон мяса неизвестного происхождения и комбижира (<маргусалина>), который желудок очень плохо переваривал, обостряя гастриты, язвы, а у кого их не было - обещая устроить. На десерт - жидкость, весьма отдаленно напоминающая компот из сухофруктов, который мы тоже никогда не брали

Ужин в 17-30 - остатки того, что было на второе в обед, чай.

О тюремном хлебе стоит рассказать отдельно. Кто придумал эту уникальную выпечку и на каком хлебозаводе его производят, я так и не узнал. Дело в том, что через полчаса после употребления такого хлеба живот начинают разрывать газы, вас пучит так, что глаза вылазят из орбит. Но самая уникальная его особенность в том, что он годится для изготовления разного рода скульптурных форм, причем, черствея, он становится твердым, как камень! В тюрьме из хлеба изготавливают массу различных поделок,- кубики для нард, четки, шашки и многое другое. Ума не приложу, как этот хлеб переваривали наши желудки:

Раз в месяц можно было получить продуктовую передачу от родственников, вес которой тогда не должен был превышать 8 килограммов. Раз в два месяца можно было получить вещевую передачу.