Сегодня Харьковский следственный изолятор, который находится на ул. Полтавский шлях, 99, представляет собой шестикорпусное сооружение, в котором содержится до 7.000 подследственных (данные могут <плавать>, и наверняка арестантов там уже намного больше). В те годы СИЗО выглядел следующим образом.

Первый корпус - общие камеры для совершивших преступления по <легким статьям> и для тех <тяжелостатейников>, кто у ментов не создал проблем с получением признательных показаний, и следствие шло гладко. Туда же <сбагривали> и обвиняемых, по которым дело уже было закрыто, и они готовились к суду. Условия содержания в общих камерах были ужасные, и, уверен, остаются такими по сей день.

Второй корпус (<тройники>) - строгой изоляции для особо опасных (или важных) подследственных, тех, кого нужно <крутить>, кто не признается или кого нужно надежно изолировать от <подельников> в интересах следствия.

Третий корпус (<рабочка>) - камеры для хозобслуги, подсобные и рабочие помещения.

Четвертый корпус (<больничка>) - медицинская поликлиника и камеры, где содержались заключенные, требующие временного медицинского наблюдения и лечения.

Пятый корпус (<телки> и <малолетка>) - камеры для подследственных женщин (два этажа) и подростков, не достигших 18 лет (два нижних этажа). Если в СИЗО попадала несовершеннолетняя девушка, то она сидела вместе со взрослыми женщинами.

Сейчас, говорят, многое изменилось. Еще тогда тюремное начальство начало строить шестой <коммерческий> корпус, где за деньги могли бы сидеть в <фельдеперсовых> условиях те, кто в состоянии был заплатить за просторную камеру с телевизором, холодильником и кондиционером. Да здравствует капитализм! Этот корпус уже давно построен и успешно функционирует. Сидят там в основном бизнесмены и спортсмены, правда, я не знаю расценок, но думаю, не меньше пятидесяти долларов в месяц. <Малолетка>, в связи с повальной детской преступностью, теперь полностью занимает пятый корпус, а женщин <совместили> с остатками <больнички> на четвертом.

Единственное, за что я был благодарен Боре, так это за то, что он рассказал мне о порядках в СИЗО. За два дня, проведенных в его обществе, я узнал о тамошних нравах - <понятиях>, и чуть-чуть успокоился: не так был страшен черт, как его малевали. Нет, ни в коем случае я не хочу сказать, что я был абсолютно уверен в себе! Предстоящая встреча с посаженными в клетку уголовниками совершенно меня не прельщала. Но, понимая, что деваться уже некуда, я внутренне старался держать себя в руках: по рассказам Бори, там нужно было уметь постоять за себя и постоянно <следить за помелом>, <за базаром>, т.е. думать о том, что говоришь, иначе можно было попасть в <непонятку>, последствия которой могли быть самые плачевные.

Обыкновенный человек, никогда не сталкивавшийся с пенитенциарной системой, проезжая мимо холодногорского СИЗО, в лучшем случае почувствует легкий холодок под ложечкой при взгляде на высоченные стены и корпуса с закрытыми металлическими листами (<баянами>) окнами. Тот, кто побывал внутри, почувствует совсем другое. При приближении к этому заведению бывшего его обитателя обязательно охватит чувство тревоги, постепенно переходящее в паническое желание как можно быстрее покинуть это место. И все равно он невольно сверлит глазами толстенные бетонные стены, словно просвечивая их рентгеновскими лучами, и его воображение моментально достает из глубин памяти образы - корпуса, этажи, коридоры, охранники, камеры и тысячи копошащихся в них людей, в немыслемых духовных и физических мучениях ожидающих свою судьбу.

Тюремный <воронок> без окон доставил меня в СИЗО под вечер. Там меня осмотрел врач, записал особые приметы, наличие или отсутствие татуировок, и самое главное - есть ли у меня следы от побоев. Нет. Вяло справился о жалобах на здоровье. Их у меня тоже не было (главным образом потому, что я понятия не имел о последствиях каких бы то ни было жалоб вообще). После этого меня <прошмонали> и отвели в один из <боксиков> - общих камер-распределителей, где вновь прибывшие ожидали развода по местам своей временной прописки. Многие из новеньких попадали еще и на <вокзал> - в специальную камеру, где им приходилось по несколько суток ждать, пока начальство определиться с их <пропиской>. Почти час я в одиночестве сидел в боксике размером 6 х 6 метров, где была одна длинная скамья, окно из стеклоблоков с малюсенькой форточкой и в углу чрезвычайно вонючее и неубранное отхожее место. Кстати, в СИЗО и на зоне словом <параша> называют не выварку, как в ИВС и КПЗ, а вполне приличный открытый толчок, но чаще употребляют слово <дючка>.

Потом ко мне подсадили группу около десяти человек, вернувшихся с суда, состоящую в основном из молодых пацанов: <Опа, братуха, ты шо, первый раз тут?> Первый, говорю, а сам уже весь напрягся. На мне, кроме обносков с Бориного плеча, оставались мои туфли, довольно приличные. Барахло на мне было моментально оценено взглядами, но внимание привлекли только туфли, и один из них начал уговаривать меня поменяться с ним обувью. На нем были стоптанные <колеса>, в которых уже до него умерло, как минимум, человек пять. К тому же летние, плетенка. Я сказал, что мои туфли мне самому пригодятся. <Братуха, тебе еще здесь чалиться долго, а мне на суд надо в чем-то приличном ездить. Ты себе еще найдешь, давай меняться>. Я уперся, и он начал нервничать, а за ним и остальные стали внимательно прислушиваться к разговору. Не знаю, чем бы все закончилось, но в этот момент начали развод по камерам, его увели первым, а за ним и остальных. Я снова к своему облегчению остался один, но ненадолго. Открылась дверь, назвали мою фамилию, и я пошел навстречу неизвестности с руками за спиной.