Итак, в постановлении о моем аресте с мерой пресечения - содержанием под стражей, подписанным прокурором города Волковым, было предварительное обвинение, в котором мне в вину вменяли совершение незаконных действий, попадающих под ст. 86-прим (хищение государственного или коллективного имущества в особо крупных размерах), и ст. 169, ч. 1 (посредничество в получении взятки должностным лицом). Ну вторая статья еще туда-сюда, но вот первая - от 10 лет лишения свободы: Понятно, что все это еще нужно было доказать следственными действиями и подтвердить в ходе судебного разбирательства, но тогда-то о таких подробностях я понятия не имел! Ход моих мыслей тогда был чрезвычайно прост: раз санкция на арест получена, значит у Надеенко на меня есть что-то серьезное. Это позже я узнал, что хищение было <прокурорской> статьей, чтобы оправдать мой арест и содержание под стражей (по посредничеству в получении взятки содержание под стражей не предусмотрено).

Величественное здание областного Управления внутренних дел на ул. Совнаркомовской с незапамятных времен обросло легендами и слухами. Барельеф Феликса Эдмундовича на фронтоне говорит сам за себя: помнят, чтут. Харьковский ИВС при областном УВД в то время представлял собой четырехэтажное здание с выходящими во двор <управы> окнами, которые были закупорены металлическими листами с мелкими, не больше спичечной головки, дырочками. На первом этаже сего строения находились различные службы и что-то типа спецприемника для разного рода алкашей и бомжей, которые по каким-то причинам были отобраны в кулуарах загадочного милицейского механизма. Я пару раз видел, как мрачные бабы мыли коридоры и такого же вида мужики мели двор. Второй этаж - ИВС Комитета госбезопасности, то бишь, сегодняшнего СБУ. Камеры там ухоженные, на двоих, с постельным бельем и без параши - подследственных по требованию выводили в туалет в конце коридора. Сидели там особые подозреваемые, по которым следствие вело КГБ. Третий этаж - вотчина УВД и прокуратуры, хотя, говорят, нынче у прокуратуры и ОБОПа свои следственные изоляторы. На четвертом - кабинеты для допросов.

Изолятор временного содержания (или камера предварительного заключения, КПЗ, если вы попали в районный отдел милиции) действительно отвечает своему названию и абсолютно не предназначен для длительного заключения. В него могли <прикрыть> исключительно по подозрению в совершении преступления и на срок не более 72 часов, после чего вам или должны были предъявить обвинение, или отпустить на все четыре стороны (сейчас этот срок продлен до 10 суток - это действительно страшно:) По сравнению с ИВС или КПЗ следственный изолятор (СИЗО) считается шикарным местечком, куда вас отправят уже после подписания прокурором санкции на ваш арест с мерой пресечения - содержанием под стражей.

Мы вошли в мрачного вида корпус, где на первом этаже в небольшой комнатушке дежурный сержант приказал мне раздеться до трусов, внимательно ощупав каждый сантиметр моей одежды. Затем у меня отобрали обручальное кольцо, часы, деньги (благо, их было не много), выгребли все, что было в карманах, вытащили из туфлей шнурки, которые к моему возмущению просто выбросили в мусорное ведро, ремень из брюк, велели снять очки. Зрение у меня слабое -5, поэтому из всего происходящего это было самым неприятным. Объяснили, что стекла могут быть использованы для нанесения себе телесных повреждений. Сигареты вернули, предварительно отломав у них фильтры. Уже потом я узнал, что и из фильтра можно с легкостью изготовить что-то наподобие лезвия, слегка подпалив его спичками и пальцами придав расплавленной массе нужную форму. Когда преображенный таким способом фильтр затвердевал, отчаянные головы могли, например, вскрыть им себе вены и свести счеты с жизнью или получить желанный отдых в больничном изоляторе. Ну, а со шнурками и ремнем все понятно - чтобы я, не дай Бог, не повесился в камере.

После этого меня, выпотрошенного и полуслепого, шлепающего спадающими с ног туфлями, отвели на третий этаж в камеру.

Вот он, длинный коридор с рядами зловещих дверей, которые открываются ровно настолько, чтоб мог пройти один человек - специальный фиксатор на полу не дает открыть ее шире. Моя камера была рассчитана на трех человек, но там никого не было. Сразу в нос ударил специфический запах, который я не могу забыть до сих пор. За мной закрыли, как-то театрально гремя ключами, двери, и я остался один. Десять шагов от дверей до окна. Спертый воздух, пропитанный вонью немытых человеческих тел. Полумрак тускло горящей над дверью лампочки. Камера:

Усевшись на металлические нары с деревянным настилом, я вдруг ощутил ни с чем не сравнимую тоску и отчаяние. У меня возникло ощущение, что все происходящее я уже видел в каком-то плохом кино, но происходит это не со мной: Выкрашенные суриком пошарпанные двери с <кормушкой> посредине, через которую подают еду; голые доски нар без намека на какой-нибудь тюфяк; две выварки, одна из которых предназначалась для воды, а вторая служила туалетом - парашей; наглухо привинченный к полу и стене стол с такой же монолитной скамьей; окно с двойной решеткой и мелкой сеткой, через которую ничего не было видно; стены с <шубой> - наляпанным на них бетоном, чтобы нельзя было сделать надпись: Красота: И посреди всего этого роскошества - я: Боже, как это могло случиться, как я мог дойти до этого, я - человек, который всю жизнь избегал каких бы то ни было трений с правоохранительными органами?

Пытаться описать чувства, которые сдавили мою грудь железными тисками, практически невозможно. Перед глазами проносились образы жены, детей, которых я, возможно, не увижу много лет, стариков-родителей, которые могут не пережить такого позора, друзей, которых обязательно будут тоже таскать на допросы: Смешались обида, позор, отчаяние, безысходность - наверное, такие же чувства испытывает зверь, попавший в охотничью яму. Сюда же можно добавить лихорадочно перелопачиваемые в мозгу показания, которые я давал раньше, поиск собственных ошибок, догадки, что же там наговорили <подельники>, попытку определить как же вести себя дальше - полная каша в голове, от которой через час я уже <сварился>. Измученный массой впечатлений организм не нашел ничего лучшего, чем погрузиться в живительный сон: Я улегся на жесткие нары и закрыл глаза, но через минуту почувствовал, что по моей шее что-то ползает. Вшей я видел впервые в жизни, но сразу догадался, что это были именно они. В ужасе я сорвал с себя свитер, футболку и, вывернув ее воротник, стал с отвращением давить насекомых. Уничтожив их не меньше десятка, я с опаской прилег снова. Новой атаки, вроде, не было, и я через минуту провалился в темноту.

Меня разбудил лязг открываемой двери: <На выход!> <Неужели отпустят?!> - это первое, что мелькнуло в мозгу. Какое там! Меня повели на четвертый этаж: приехала Надеенко.

Я не стану подробно рассказывать о методах ведения допросов этой женщиной в течение последующих шести (!) дней моего пребывания в ИВС. Угрозы, мат, запугивания, что посадят жену, а детей отдадут в интернат, что я получу <десятку> - и все только ради одного: дай показания, что Знаменный вымогал у вас видеокамеру и получил ее как взятку за кредит. <Ты мне на хрен не нужен, мне нужен банкир, ты понял? Давай рассказывай все, что знаешь!> Два раза меня допрашивали даже ночью. Но я стоял на своем: такой информацией не владею. Она бесилась, обзывала меня на все лады, а однажды привела с собой знаменитого на весь Харьков капитана Горошникова - жуткого краснорожего типа, о котором рассказывали, что он, будучи за рулем конфискованной машины в дрибадан пьяный, застрелил гнавшегося за ним на мотоцикле гаишника, отчего стал <вечным капитаном>, выполнявшим для милиции грязную работу, в том числе страшно пытал подследственных. <Ты знаешь, кто это?> - улыбаясь, спросила меня Надеенко. Я не знал. Они оба заржали. <Ничего, скоро познакомишься с капитаном Горошниковым!> Я замер от ужаса: о нем мне рассказывал Знаменный, который познакомился с ним еще при первом задержании. Но в этот раз мне повезло: уходя, он слегка рубанул меня по загривку ребром ладони, свалив меня на пол, и пообещал, что скоро опять свидимся. Надеенко внимательно следила за моей реакцией. Конечно же, мне было страшно! Однако своих показаний менять я не собирался. Был еще один из ее помощников по фамилии Гаврик, который попытался взять меня <психологической атакой>: на ночном допросе в течение почти шести часов он мне задавал один и тот же вопрос: <Куда дели аппаратуру?> Поначалу я отвечал на разные лады, что не знаю, о чем вообще идет речь, но потом понял, что он просто давит на мою психику, пытаясь меня сломать и заставить говорить то, что они хотели услышать. Я тоже отморозился, и стал вместе с ним твердить один и тот же ответ, чем быстро вывел его из себя. Каждую секунду я ждал, что он наброситься на меня с кулаками, но, видно, такого приказа ему дано не было, и все это время мы, как два идиота, играли в эту странную игру, которая ничем не закончилась. Больше я его не видел.

Окончательно не потерять чувства времени помогали утренняя и вечерняя проверки. Это тоже был своеобразный ритуал. В хату заходили начальник смены и дежурный по коридору, арестованные должны были построиться в шеренгу, начальник читал фамилии, а мы в ответ должны были назвать свои имя и отчество. В это же время дежурный лупил по решетке <киянкой> - не подпилена ли? Звучал вопрос: <Жалобы есть?>, и двери за ними закрывались. Жалобы были у многих, но никто не обращал на них внимания. Врача могли вызвать только в случае, если арестованный не мог подняться с нары.

На второй день моего пребывания в ИВС ко мне пришла нанятая моими родителями адвокат. Эта женщина, как выяснилось, никогда раньше не вела уголовные дела, только гражданские. Но она вполне могла поддержать меня на предварительном следствии. Я несказанно обрадовался, когда она, прижав палец к губам (во всех допросных кабинетах стояла прослушка), украдкой передала мне письмо от моих родных. Прочтя, я тут же вернул его обратно, но долгожданная надежда все же появилась: они делали все, чтобы меня освободили под подписку о невыезде. Оказалось, что они мне передавали продукты и сигареты, но ничего не дошло, все <раздербанили> между собой менты.

После этого почти все допросы проводились в ее присутствии, и прихода адвоката я ждал как манны небесной - единственная связь с <большой землей>. Но несколько раз меня все же допросили без присутствия адвоката. Надеенко, в отличие от меня, прекрасно знала, что нарушает закон, но, ласково мурлыкая, убеждала, что <:тут нужно утрясти одну маленькую незначительную деталь, и все>. А я, дурак, соглашался, и вместо <парочки минут> допрос затягивался на долгие часы.

По прошествии многих лет, когда этот кошмар давно уже позади, я могу с уверенностью заявить: самые главные ошибки все подследственные делают на предварительном следствии. Именно тогда решается их судьба, именно первичные показания, несмотря на методы их получения, прежде всего учитываются в суде. <Ты подпиши, а на суде всегда сможешь отказаться, скажешь, что было оказано давление>, - могут посоветовать <добрые> сокамерники. Бред! Если обвиняемый на суде начинает вдруг отказываться от своих первичных показаний, ссылаясь на грубое давление со стороны следствия, ему потребуются титанические усилия, чтобы доказать, что эти показания не соответствуют действительности. А если новые показания обвиняемого напрочь перечеркивают генеральную линию следствия, сведя на нет все его усилия по созданию <железной> доказательной базы, то суд однозначно станет на сторону следствия. И тогда вам, наверняка, сидеть по полной программе. Дело в том, что у нас в стране пока не создан (и, скорее всего, этого не случится в ближайшем обозримом будущем) институт независимого судопроизводства. Практически все судьи, следователи, прокуроры и многие адвокаты начинали свою карьеру в одной и той же школе - районном отделении милиции. По большому счету - это одна шайка-лейка: Сделайте правильные выводы.

Жизнь в бизнесе сегодня тяжелая, и каждый бизнесмен может элементарно превратиться в мальчика для битья. Я бы советовал на всякий случай всегда иметь при себе телефон надежного, проверенного адвоката, лучше того, который никогда не работал в органах. От адвоката зачастую зависит исход всего дела, вернее, от его умения получить и передать необходимую информацию со свободы подследственному и обратно. Я никого не хочу обидеть, но Система мастерски забрасывает сети, и многие адвокаты, плавая в мутной воде грязной правоохранительной лужи, заботясь о своей карьере, попадают в них и начинают на систему работать. Некоторые просто <стучат>, выведывая у подозреваемого и отдавая следствию важнейшие факты, после чего продолжают защиту уже окончательно запутанного человека, рассказывая ему, как сложно будет <решить его вопрос>, и получая еще большие дивиденды. Повторяю, старайтесь иметь <своего> адвоката, которому вы доверяете.

А лучше всего - чтите уголовный кодекс, как это делал вечно живой Остап Бендер. Купив Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы Украины с комментариями, не поленитесь потратить несколько недель на их внимательное изучение, дабы в самой неприятной ситуации не пасть лицом в грязь перед <защитниками закона> и хоть что-то противопоставить правовому беспределу, давно ставшему у нас нормой жизни.

Но вернемся к нашим баранам. Одним из расхожих методов получения интересующих следствие сведений, наряду с разного рода <выбиванием> их из подследственных, является подбрасывание к нему в камеру стукача, <курицы>. Мне повезло, что меня не пытали. Наверное, сказалась моя интеллигентная внешность, и они решили, что и так меня расколют. Сведущие люди предупреждали меня, что могут подсадить кого-нибудь, кто попытается вытянуть из меня чуть больше того, что я наговорил в протоколы, но кто же мог подумать, что это будет такой профи!

На вторые сутки ко мне подсадили соседа. Это был типичный бомж, грязный, рваный и вшивый, которого звали Боря. За плечами у Бори было четыре ходки. Жизнь его долбанула стандартным для <совка> образом: после тюрем никто не брал на работу, жена бросила, из квартиры выписали, из документов - одна справка об освобождении. Эдакое ходячее несчастье. Зато зэковского опыта - море! Он без умолку рассказывал мне истории из своей нелегкой жизни, за себя и за меня уплетая за обе щеки уму не постижимое варево - <баланду>, которое он любовно называл <борщечок>, заедая его хлебом специальной выпечки, от которого через полчаса раздувался живот от метеоризмов. После еды (в ИВС кормили три раза в день) он бегал туда-сюда по камере - гулял, поминутно подходя к дверям и громко и весело <громыхал> в сторону охранника, <попкаря>, который, скучая, бродил по коридору, время от времени заглядывая в <глазок>. Поражаясь его опыту в вопросах самозащиты во время следствия, я как-то незаметно для себя все больше стал подумывать о том, а не спросить ли у него, как мне себя вести в моей ситуации. И он, видимо, чувствуя это, с удивительным артистизмом помог мне. Я таки рассказал ему некоторые подробности своей <делюги>, хотя у меня хватило ума умолчать о существенных деталях, которых не знало следствие. Он мне что-то там посоветовал, потом его вызвали якобы на допрос, после которого он сказал, что его, скорее всего, отпустят. И тут меня осенило: а не передать ли мне на свободу через него маленькую записку? Так, ничего не значащую, для своего товарища, которому я поспособствовал в покупке из выставочного товара телевизора . Я хотел просто предупредить его, чтобы он не боялся и говорил правду, что купил телевизор через меня. Два слова жене и детям - мол, жив, здоров. Боря с охотой вызвался сделать это и даже <подсуетился>, раздобыв у <знакомого> попкаря листок бумаги и карандаш (как выяснилось позже, как бы вы не просили охрану, вам ни за что не дадут бумагу и ручку в обычной ситуации!). А за эту услугу он попросил отдать ему мои куртку, шапку и свитер. <У тебя в следственном изоляторе все равно отберут, жалко, лучше отдай мне>.

Утром третьего дня моего пребывания под арестом, меня вызвали для снятия отпечатков пальцев. Боря сказал, что раз я <поиграл на пианино>, то меня точно повезут в следственный изолятор на Холодную гору, а это сто процентов надолго. <Оттуда мало кто без суда выходит: А меня сегодня уже здесь не будет>. Я печально глядел на его вшивые обноски, но деваться было некуда, и, когда его как бы выпустили, мы с ним поменялись одеждой. А вечером Надеенко уже допытывалась, кто такой Саша и откуда у него телевизор из партии, которая была на выставке: Я с ужасом понял, что Боря был подсадной уткой и красиво меня развел. Как выяснилось позже, телевизор у моего товарища Саши сначала отобрали как вещественное доказательство (чего? - никто так и не понял), но потом отдали, признав честно приобретенным. Я получил великолепный урок от системы, за который заплатил еще десятком седых волос.

На шестой день меня повезли в холодногорский СИЗО. Слава Богу, очки мне вернули, и я даже не ожидал, что этот предмет может когда-нибудь вызвать у меня столько радости.