Нас было человек десять-двенадцать со всей зоны, которых привезли на поселок в обыкновенном автобусе. Заехав в ворота со <стаканом> дежурного войскового, он остановился около большого пятиэтажного здания. Нас выгрузили во дворе, провели на этаж и поселили в одной большой комнате - <карантине>. Завхоз карантина выдал постельные принадлежности, и мы начали проходить необходимые процедуры - медосмотр, флюрографию, прививки, баню, регистрацию в отделе кадров. Потом нас сфотографировал фотограф, само собой, тоже из осужденных. Обед и ужин в столовой оказались вполне сносными и в корне отличались от зоновской баланды. Мы переночевали, и на другой день с утра нас разбросали по отрядам, этажам и комнатам.

Это было обычное общежитие с комнатами, рассчитанными на четверых. По коридору каждого этажа их насчитывалось что-то около двух десятков (всего в колонии было человек триста). Кровати с панцирными сетками, чистое белье, общая кухня с газовыми плитами и посудой, запирающейся в шкафчики, принадлежащие конкретным комнатам. Актовый зал с телевизором, но магнитофоны и телевизоры были почти в каждой комнате свои. Красота! Но больше всего меня поразил внутренний двор с небольшим плацем, где устраивались проверки. За плацем начиналась симпатичная тополиная аллея со скамеечками и клумбами, упирающаяся в КПП. Все это было огорожено невысоким забором с колючей проволокой, за которым были видны жилые дома. С другого конца аллея заканчивалась спортивной площадкой, любовно оборудованной осужденными самодельными спортивными снарядами - волейбольной площадкой, турником, брусьями и штангами. Тут же были две беседки.

Самое главное, что посещение родственников разрешалось каждый день в вечернее время с 17-00 (вечерняя проверка была в 16-00, и еще одна - ночью) до 20-00. В этот же день я позвонил домой, и вечером мои родные принесли мне обычную одежду. Я тут же переоделся, представ перед ними в более знакомом виде. Это было такое облегчение, которое я не могу описать словами! Мой дом находился в двадцати минутах ходьбы от <поселка>, поэтому жена и дети приходили ко мне каждый день.

Я поступил в распоряжение улыбчивого замполита, с которым мы моментально нашли общий язык. Но моим непосредственным начальником был <отрядный>, которого при первом же знакомстве мне стало жаль до глубины души. Бывший ветеран афганской войны, не нашедший себя после ее окончания, он глубоко страдал, явно был не на своем месте и с горя попивал горькую. Ни одного плохого слова об этом человеке, как и о замполите, я сказать не могу.

Мне была выделена комната под мастерскую на втором этаже. От нее у меня были ключи и никто, кроме начальства, не имел права ко мне заходить. Работы было много, но делать пришлось то же, что и в зоне, - художничать. Я сдуру сказал, что умею печатать на машинке, и меня тут же подгрузили машинописной работой, которую мне пришлось выполнять до последнего дня (я печатал даже документы на свое освобождение!).

На второй же день меня повезли во Фрунзенский суд, где нужно было обновить шесть щитов наглядной агитации. Мы с замполитом поехали туда на троллейбусе (!). Когда я вышел за ворота <поселка>, дошел до остановки и взглянул на дорогу, не идет ли троллейбус, я вдруг почувствовал, что у меня закружилась голова. Взгляд <провалился>, не наткнувшись на ставшую привычной за много лет преграду в виде каменной стены. Глаза совершенно отвыкли смотреть вдаль: А в груди бушевал восторг - свобода!

Но вскоре я понял, что не все так гладко в <поселковой> жизни. Между осужденными особых конфликтов за время моего пребывания в колонии не было ни разу. Народ, в основном строительные бригады и шофера, каждое утро выезжал на работу в разные точки города. Всем начисляли заработную плату, за вычетом исков и алиментов, у кого они были. К вечеру все собирались обратно, их шмонали и тщательно обнюхивали на КПП. Среди вернувшихся с работы выпивших обнаруживали редко, зато чаще это случалось после отбоя в общежитии. Тех, кто попался, водворяли в штрафной изолятор, но не более, чем на десять суток. Все эти операции моментально возвращали вас на землю, не давая забывать, что вы до сих пор находитесь в местах лишения свободы.

Местной оперчастью руководил бывший спецназовец, обладавший огромной силой, моральный урод и садист, который вместе со своим напарником жесточайшим образом избивал заключенных, попавших за провинности в ШИЗО (шесть камер и <музыкалка>, как и везде, находились в подвале здания). Я пару раз видел в умывальнике <поднявшихся> с <подвала>: спина - багрово-черная, на запястьях - кровавые следы от <забивания> наручников и долгого висения на крюке под потолком. После двух попаданий в ШИЗО осужденного отправляли обратно в зону.

Сразу после моего освобождения опера забили насмерть одного хлопца, выбросив его ночью на обочину дороги, вроде как машина его сбила. Попытавшись потом похоронить его в закрытом гробу, они нарвались на такое сопротивление со стороны родственников, что вынуждены были отдать им труп на экспертизу. Она показала истинные причины смерти, и родные парня подали на оперов в суд. Их арестовали, признали виновными в убийстве и приговорили (представляю, чего это стоило родственникам!) к большим срокам лишения свободы.

Но я, абсолютно не нуждающийся в спиртном, не чувствовал опасности в этом направлении. Несколько раз (я так понял, по заданию замполита) меня пытались соблазнить как зэки, так и дежурившие ночью войсковые выпить водки, но я отказался, несмотря на заверения в том, что никто об этом не узнает. Можно подумать, я не знал, что потом может последовать! После этих проверок мы с замполитом вообще стали друганами, и я добился его разрешения два раза в неделю от проверки до проверки ходить домой. Он поначалу побаивался, но я ни разу его не подвел, и он в конце концов успокоился. Правда, это мне стоило массы бессонных ночей и тьмы красивых картинок для него. Перед уходом домой я сделал <дембельскую> работу - икону Николая Угодника, которую, по его словам, когда он ходил ее освящать, хотела купить церковь.

Конечно, не обошлось без мелких пакостей со стороны завистников, которых хватало везде. В колонии-поселении главной зэковской должностью был нарядчик, распределявший наряды на работу - правая рука начальника колонии. После утренней проверки он проводил развод на работу. Кроме строительных бригад, <поселок> обслуживали шофера, осужденные работали в мясном и макаронном цехах начальника колонии, в гараже, в токарном цехе и выезжали на сельхозработы в Солоницевку. На должности нарядчика крепко сидел <строгач> с пятью ходками, гнида редкой масти, для которого авторитетов, кроме ментов, не существовало. Он ужасно <щемил> всех <поселковцев>, и они старались, как могли, найти с ним общий язык, задабривая его вкусностями из принесенного родственниками и ширпотребом, который чуть в более меньших количествах, но все же делался и здесь. От него зависели и длительные личные свидания (несколько комнат было оборудовано в здании общежития, вотчина завхоза личняков). Меня ему никак не удавалось <нагнуть> и он мелко мне пакостил: когда в выходные был массовый выезд на уборку овощей, он, зная, что я работал всю ночь и еще не ложился, записывал меня ехать со всеми. Пришлось попросить замполита, чтобы он повлиял на него, но, оказывается, нарядчик напрямую подчинялся только начальнику колонии! Я терпел, терпел, а потом, после очередной его хамской выходки, пошел к нему в шуршу, выгнал помощника и закрыл изнутри дверь на ключ. Когда я к нему повернулся, на нарядчике не было лица: он был в панике! Побледнел, напрягся и с ужасом ждал, что же я буду делать дальше. В секунду оценив ситуацию и внутренне торжествуя, я решил довести дело до конца: облокотившись на стол, я зловещим голосом спросил: <Что ты, скотина, от меня хочешь? Если ты собираешься прибрать меня к рукам, то у тебя ничего не выйдет! Еще раз ты позволишь себе что-то подобное, и я просто разобью твою дурацкую голову!> (Понятно, я говорил немного жестче и с использованием ненормативной лексики, но фабула была примерно такая). Подействовало! Он стал оправдываться, блеять что-то насчет картинки, которую он хотел подарить сожительнице на день рождения. <Так что, тебе тяжело было подойти ко мне и попросить?!> Он не привык просить, ему всегда все приносили на блюдечке. Но меня он попросил. И я не отказал. Зато с тех пор он перестал меня трогать и стал с улыбочкой здороваться. Замполит долго смеялся, узнав от кого-то об этой истории.

Осенью подошла льгота на условно-досрочное освобождение, и я не собирался упустить эту возможность. Взысканий у меня не было, я был на хорошем счету, участвовал в общественной деятельности (организовал по выходным в актовом зале показы видеофильмов, которые сам же и приносил) и тверже некуда стал на путь исправления. Замполит был не против, отрядный тоже, но вот начальник колонии сказал, что я сначала должен выполнить ответственное поручение, иначе мне УДО не видать. Мне поручили расписать в Солоницевской школе двадцатиметровую стену вестибюля композицией по мотивам русских народных сказок: Твою мать! Пойди туда, не знаю куда: Времени на все оставалось два месяца, и я призадумался. Без чьей-то помощи мне не обойтись. Тех красок, которые мне дали, явно не хватило бы, но у меня дома было много красок еще с института. Это ладно, а как же быть со второй парой рук? И тут я решил позвонить своему сокурснику Игорю, который согласился мне помочь.

В четыре руки мы за шесть недель справились с работой, и начальник подписал мне все документы. После жуткой недели ожиданий и волнений этот день настал, и выездная сессия Фрунзенского районного суда, рассмотрев мое дело, постановила освободить меня условно-досрочно.

Вечером 10 ноября я покинул колонию-поселение № 109 со справкой об освобождении и был на отцовской машине доставлен домой, где меня уже с нетерпением ждали друзья, близкие и накрытая <поляна>.

г. Харьков, 30.08.2002