В СИЗО в родной камере мне посочувствовали, поругали мусоров за беспредел и каждый задумался о том, что ждет его впереди.

Не прошло и недели, как меня <заказали с вещами>. Лис виновато улыбался, и я прекрасно понимал, что меня переводят в <осужденку> потому, что операм в этой хате я уже не нужен: мое место займет кто-то другой, которого Лис будет <крутить>. Тем не менее я с горечью попрощался.

Перевели меня в общую хату в этом же корпусе и даже на этом же этаже в конце коридора, где народ дожидался ответов на кассационные жалобы, вступления приговоров в законную силу и отправок на зоны для отбывания назначенных судом сроков лишения свободы.

Меня вместе с четырьмя новенькими подтянули в круг, заварили чай и начали <пробивать>. Каждый рассказывал о себе, ему задавали вопросы. Человека три из камеры меня знали, поздоровались. Хатой руководили молодые пацаны, <смотрящим> тоже был молодой хлопец. Постанова в хате, благодаря ему, была грамотная, не беспредельная, в отличие от большинства камер первого корпуса, о чем мы были сразу предупреждены. <Первая семья> ни у кого ничего не отбирала, говорилось так: считаешь нужным - сам дашь, если не жалко. С передач обязательно часть курева и чая нужно было отсыпать на <общак>: многие <кабанов> не получали, поэтому такая <постанова> для них была очень выгодна. Свою передачу я мог съесть сам или разделить ее с тем, с кем посчитаю нужным.

Мне указали место на втором этаже над <второй семьей>, что меня вполне устроило. В камере, рассчитанной на пятьдесят два человека, находилось девяносто шесть (один раз набили сто двенадцать - караул!). Контингент менялся постоянно, массовый выезд на этапы был два раза в неделю, хотя народ со всех корпусов подбрасывали ежедневно. Естественно, вши, туберкулез, чесотка: Я тогда еще не знал, что пробуду здесь долгих пять месяцев. Снова пришлось привыкать <пробиваться> утром и вечером, а через некоторое время я с ужасом обнаружил, что подцепил чесотку.

Из нас в <осужденку> не попал только Знаменный: жена заплатила, чтобы его оставили на <тройниках> в его камере до этапа на зону.

На примере <осужденки> можно описать общие хаты первого корпуса, хотя те, кто там сидел, говорят, что обстановка там гораздо хуже. Куда уж хуже-то?!

Помещение размером 10 х 20 метров было похоже на муравейник: здесь одновременно ходили, сидели и лежали около сотни человек. Их голоса сливались в сплошной гул, не умолкающий ни днем, ни ночью. Спертый воздух, пропитанный запахом тел, нестиранной одежды, туалета и мутно-синий от постоянно висящего огромного облака табачного дыма. Редкие дуновения холодного воздуха (на дворе был январь) из трех окон, в которых практически не было стекол, абсолютно не способствовали улучшению вентиляции. (Рассказывали, что на первом корпусе есть хаты, где вообще по два окна. Не могу себе представить, как там можно выжить:) Телевизор в <осужденке> - редкость. После приговора хозяева телевизоров стараются отправить их на волю или промутить: на зоне все равно он будет сдан на хранение или возвращен родственникам.

Самая большая и постоянная проблема в общей хате - курево. Чай тоже, бывало, отсутствовал, но это так сяк еще можно было пережить, но когда заканчивалось куриво - это было ЧП, которое <первая семья> обязана была ликвидировать. Так случилось, что на второй неделе курево у нас в хате закончилось, а смена на коридоре как раз была такая, с которой <смотрящий> и <первая семья> почему-то не нашли общего языка. За два года, проведенных в этих застенках, я знал уже абсолютно всех контролеров, а они знали меня. Вопрос с <ногами> и куривом я решил за пять минут, обеспечив на два дня хату целым кулем табака, натрушенного из бычков. Радости было: А меня <подтянули> к братве, угостили чифиром, и с тех пор зауважали. Мне-то было все равно, лишь бы не мешали спокойно сидеть. Кстати, в связи с моим хорошим знанием Уголовного и Уголовно-процессуального кодексов, многие просили меня написать кассационные жалобы, что я и делал с завидным постоянством. И если учесть, что я постоянно кому-то что-то рисовал - открытки, <марочки>, просто рисунки, мне некогда было поднять головы, и время для меня летело намного быстрее, чем для остальных.

Во время свидания с женой, мы решили с ней вопрос по грядущей конфискации имущества. Дело в том, что сразу после закрытия дела к ней пришли менты и переписали все, что можно было потом забрать. Эта бумага легла на стол судебным исполнителям, которые после вступления приговора в законную силу, должны были явиться к нам домой и вынести все крупные вещи (за исключением одежды и всякой мелочи), принадлежащие мне. Естественно, никто ничего отдавать им не собирался. Жене посоветовали просто вывезти полквартиры, а потом сказать, что нечем было кормить детей и пришлось все продать. Это, в крайнем случае, конечно, прокатило бы. Но дело в том, что еще на третий месяц моего ареста доблестные следователи прокуратуры явились к нам домой и, написав, правда, расписку о выемке вещественных доказательств (до сих пор не могу понять: доказательств чего?!), якобы приобщили к делу два моих видеомагнитофона и коллекцию из 350 видеокассет. Мне жаль было оставлять им все это! Ко всему, как выяснилось в ходе судебного разбирательства, ничего из изъятого вообще не было приобщено к делу, и в материалах отсутствовал протокол выемки моих видеомагнитофонов, видеокассет и изъятого ранее телевизора. Ну не уроды? Два года семья смотрела малепусенький эстонский автомобильный телевизор с напрочь севшей трубкой. Зато моя аппаратура во всю использовалась для просмотра видеозаписей допросов, кассеты были частью перезаписаны, а частью растащены по домам работниками прокуратуры. Смысл был побороться за телевизор и за один видеомагнитофон. Как это делается, я вычитал в Уголовно-процессуальном кодексе. Жена, в связи с вынесенным мне приговором и назначенным сроком лишения свободы, могла подать в суд на раздел имущества. По закону ей полагается ровно половина от совместно нажитого. На свидании я подробно объяснил ей, как это сделать, и она еще проконсультировалась с адвокатом. При подаче в суд иска она написала список того, что, по ее мнению, принадлежит ей. Пришлось пожертвовать видеокассетами, одним видеомагнитофоном, старым столом и тремя стульями (естественно, последнее никто отбирать не стал). Иск судом был удовлетворен, и ей выдали бумагу, по которой прокуратура обязана была вернуть со склада вещдоков принадлежащие моей жене вещи. Но когда она, предъявив постановление суда, потребовала все это, ей в грубой форме отказали. Она со слезами рассказала мне об этом на втором свидании, и моему возмущению не было предела. Ладно, она просто попросила бы вернуть все обратно, но похерить постановление суда! Я сказал, чтобы она шла на прием к городскому прокурору и потребовала все снова. В случае, если и он начнет что-то рассказывать, пусть прямо там берет бумагу и пишет на него жалобу в Генеральную прокуратуру. Так она и сделала. Прокурор города тоже пытался помешать выполнению постановления суда, но жена пригрозила, что напишет жалобу. Он, крякнув от досады, тут же куда-то позвонил, и вечером того же дня все привезли к нам домой. Телевизор был еще теплым - у кого-то его, видно, забрали прямо из дома (почему-то мне кажется, что у него). Ну как после этого можно их уважать? Как?!

Вскоре нашего <смотрящего> забрали на <этап>, и он оставил вместо себя преемника - молодого, вдумчивого и рассудительного пацана по кличке Ежик, с которым мы часами вели <умные> беседы на разные жизненные темы. Вообще, постанова в нашей хате была правильная, и всякое дерьмо, которое время от времени заплывало к нам с первого корпуса, моментально ставилось на место. Ежик часто подтягивал в круг и меня, когда нужно было <определить> новенького, хотя я этого не любил и старался не влиять на решения <первой семьи>. Единственный раз, когда я вмешался, стоит отдельного рассказа.

Заехал как-то к нам с первого корпуса какой-то девятнадцатилетний урод-регбист двухметрового роста по имени Гешик. К тому времени в <первую семью> набились <мурчащие> наркоши, которые от нечего делать целыми днями искали себе жертв среди мужиков для словесного <развода по понятиям>. В хате никто не велся, поэтому они в основном ждали новеньких. Гешик у себя в камере был в <первой семье>, которая беспредельничала, как могла. Он разъел себе огромную репу на чужих передачах, хотя и сам получал со свободы <дачки> от матери. Заехав к нам, он думал, что и у нас такая же постанова, да не тут то было. Попытавшись отнять у кого-то еду, он был поставлен на место, а его возмущения канули в тихой, но убедительной речи Ежика. Почти смирившись, но до конца так ничего и не поняв, Гешик стал трескать баланду и то, что ему удавалось выпросить или выдурить у сокамерников.

Однажды к нам прямо из зала суда забросили молодого пацана. Он был на подписке о невыезде и суд приговорил его к году лишения свободы. Он был арестован прямо там и сразу отправлен в <осужденку>. Обалдевший, с глазами как у загнанного в угол зверька, он сидел в кругу в <цивильных> шмотках и что попало лепетал на сыпавшиеся со всех сторон вопросы. Это было под вечер, меня что-то сморил сон и я улегся на нару.

Проснувшись через пару часов, я увидел хитрые морды, которые посматривали в конец второго яруса, где были задернуты шторки. С трудом соображая, что происходит, я поинтересовался у ребят: <А там Гешик новенького кормит!>, ответили мне. Я моментально проснулся и кинулся будить Ежика. <Ты что, с ума сошел?!> <А что такое, он сам виноват!> <В чем он может быть виноват, ведь он понятия не имеет как себя здесь надо вести!> <А ты слышал, что он рассказывал?> Оказывается, этот дурачок, когда наркоши спросили его насчет <свободной любви> на свободе, рассказал, что у него с его девушкой не было никаких табу, и красочно описал все подробности. Ему моментально присели на ухо, и зачесали, что он запорол серьезную бочину, и теперь ее можно отработать только одним способом - сделать минет. Я представляю себе, что ему рассказывали, потому что он в конце концов согласился. Нормально?! Гешик, как выяснилось, сыграл во всем этом главную роль и первым же полез <наваливать на губу> этому безмозглому идиоту.

В это время с нары слез довольный Гешик. О его тупую голову я готов быть разбить любой тяжелый предмет. А некоторые уже с интересом посматривали на задернутые шторки. Я попросил Ежика собрать круг, и он нехотя согласился. Говорил в основном я, и моя речь сводилась примерно к следующему: какое вы имели право <опустить> пацана, определить его дальнейшую жизнь? Кто дал вам право решать его судьбу? Кто теперь за это ответит? Гешик сидел обалдевший и с идиотским видом хлопал глазами. Наркоши пытались возражать, и мы с ними зацепились. Но я таки нашел тогда слова и убедил в своей правоте Ежика, который согласился со мной и спросил, что же теперь нам нужно делать. Вариант был только один: немедленно убрать <петуха> из камеры. Большинство разделяло мое мнение, и я пошел звать корпусного. Когда он пришел, я в двух словах объяснил ситуацию, упустив подробности, мол, он по свободе такой был. Через полчаса его заказали с вещами, и говорят, что он остался на <рабочке>. И слава Богу. А Гешику на зоне пришлось туго, это я точно знаю.

В конце марта мне пришел ответ на кассационную жалобу из Верховного Суда: жена где-то заняла штуку баксов, и мне скинули год. Итого мне сидеть еще оставалось два с половиной года:

А в конце апреля пришло утверждение приговора суда, т.е. он вступил в законную силу. Из обвиняемого я превратился в осужденного.

Утром 4 мая мне приказали собираться на <этап>.