Раз я начал рассказывать о своей <делюге>, думаю, что вам будет интересно узнать, как же дальше разворачивались события.

После третьего продления прокуратурой срока моего содержания под стражей, я перестал надеятся на чудо и понял, что выйти отсюда можно будет только по решению суда. Следствие довольно потирало руки, как попало лепя в дело <факты> нашей преступной деятельности. Было такое ощущение, что мы замахнулись, процитирую героя Миронова из фильма <Берегись автомобиля>, <: на самое дорогое - на Конституцию>. В газете <Вечерний Харьков> появилась большая заказная статья о нашей преступной группировке, разворовывающей достояние страны. А по телевизору один за другим гремели громкие скандалы со страховыми компаниями, трастами, банками. Тогда же робко сообщили о нескольких высокопоставленных чиновниках, уличенных в отмывании десятков миллионов долларов - и ничего, никого не посадили: депутаты, уважаемые люди, которым Генеральная прокуратура и СБУ только погрозили пальчиками, скорее всего, напомнив, что нужно во время делиться. А тут, блин, сидишь с суммой иска в $800:

С ареста до момента, когда следствие закрыло дело и нас стали водить в следственные кабинеты СИЗО знакомиться с ним (по закону каждый подследственный имеет право на ознакомление с материалами своего уголовного дела), прошел почти год: Шесть томов (!) полного бреда, допросов десятков людей, с большинством из которых никто из нас даже не был знаком, дурацких следственных экспериментов, <левейшей> экспертизы видеокамеры, сотни и сотни страниц изъятых документов, протоколов допросов, очных ставок, обысков и т.п. - все это должно было доказать, что мы абсолютно виновны. Я наконец-то узнал, кто, чего и на кого наговорил, и понял, что если бы Стасов захотел, то спокойно смог бы меня <отмазать>. По материалам дела, мое участие в <преступлении века> было столь малое, что одно его слово могло оставить меня на свободе свидетелем. Хищение в особо крупных размерах (<прокурорская> статья, которую мне втюхали для того, чтобы оправдать санкцию на арест), естественно, отвалилась за отсутствием состава преступления. Зато у меня теперь вместо посредничества было <соучастие в получении взятки должностным лицом в форме пособничества>, по которой предусматривалось наказание в виде лишения свободы от 8 до 15 лет с конфискацией личного имущества. Понимаете? Дать по ней мне должны минимум восемь лет:

Родные наняли мне нового адвоката - серьезную женщину, бывшего районного прокурора. Она приходила вместе со следователем каждый раз, когда я знакомился с делом, приносила мне новости от родственников, сигареты и домашнюю еду, которую они мне передавали. Когда следователь выходил из комнаты, я отдавал ей письмо родным (адвокатов по закону обыскивать не имеют права) и забирал от них.

Знакомство с делом заняло недели три, после чего мне принесли обвинительное заключение, точно и ласково называемое заключенными <объебон>. Сей выдающийся литературный труд - плод жалких потуг безграмотных следователей, перед которыми стояла задача очернить обвиняемых и таким образом оправдать свои выводы относительно нашей виновности. Вот некоторые фразы о моей личности из этого хранящегося у меня до сих пор шедевра: <Имея умысел на получение незаконного вознаграждения и реализуя свои преступные замыслы:>, <:своекорыстный, алчный, стремящийся к наживе любой ценой, уверенный в безнаказанности и неуязвимости:>, <:вступил в сговор с такими же, как и сам>, <:продолжая преступные действия, осознавая, что совершает преступление:> Боже, какая же я, оказывается, сволочь: Да с такой характеристикой не примут даже в ад! На суде, когда мы потребовали вызвать для дачи показаний следственную группу, я спросил у Надеенко, почему она сделала такие выводы о моей личности, совершенно не зная меня как человека. Ответить она не смогла:

После ознакомления с материалами дела обвиняемый получает право на свидание с родственниками. Следующее - после суда.

Через неделю после того, как я <закрыл> дело, пришла <левитанша>, и я расписался <за областным судом>, т.е. дело было передано прокуратурой для дальнейшего рассмотрения в Харьковский областной суд.

На следующий день меня заказали <без вещей>, и уже по дороге от контролера я узнал, что я иду на краткосрочное свидание. Сердце в груди бешено заколотилось от предчувствия долгожданной встречи.

Меня вывели в тюремный двор и закрыли в <стакан> - малюсенький боксик, где с трудом могли поместиться три человека, со скамеечкой вдоль стены. Через пятнадцать минут пришел попкарь со свиданок и провел меня в помещение, точь-в-точь, как показывают в фильмах: разделенное надвое перегородкой с толстенным стеклом и телефонными трубками для переговоров. Свидание с родными длилось целый час, но все равно я не мог наговориться. Жена и мама плакали и говорили, что я сильно похудел. Старший сын смотрел на меня обалдевшими глазами, младшего не привели. Я даже не знаю, что со мной было бы, если бы пришел и младшенький... Наверняка он устроил бы истерику по поводу того, что его не пускают к папе. Представляю себе их впечатления! Это я привык уже к своему внешнему виду, а им видеть меня за стеклом рядом с другими зэками, в фуфайке: Кстати, давать какие-либо ответственные рекомендации своим на свидании не следует: не уверен, но вполне возможно, что переговорное устройство на прослушке. Если вам уж так необходимо что-то сообщить, то лучше захватите с собой ручку и тетрадь и напишите все, что вам нужно, дав родственникам прочесть через стекло. Бумажку потом можно просто сжечь в боксике.

Когда меня привели обратно (там же мне выдали передачу, и я сам ее приволок в хату), радость встречи сменилась глубочайшей депрессией. Но мне удалось справиться с ней, и я стал усиленно готовиться к суду.

Полностью описывать фарс под названием суд я не стану. Слишком много было публикаций в прессе о наших <гуманных> судах, выполняющих распоряжения сверху. Коротко расскажу о главных этапах.

Судил нас областной суд. После того, как мы приезжали из СИЗО, нас заводили в зал суда и запирали, как бешеных животных, в <обезьянник> - металлическую клетку со скамейками внутри. Заседание обычно длилось с 10-00 до 17-00 с часовым перерывом на обед. В обед нас выводили из зала суда в другой <обезьянник> в конце коридора, где снова запирали. Из тюрьмы приезжал <воронок> с обеденной баландой, которую с удовольствием трескали и охранявшие нас солдаты-<вэвэшники>. Оказывается, их кормили еще хуже, чем зэков! Они рассказали, что им дают кашу с очистками (!) от колбасы и сосисок: Если бы я не слышал это от солдатиков своими ушами , я бы никогда не поверил. Тут же находился туалет (по просьбе обвиняемого его могли вывести по нужде и во время суда) и два <стакана>. В <стаканы> после приговора садили <закоцанных> в наручники <вышаков> или отсаживали от нас <обиженных>. Чуть позже наши жены за деньги смогли договориться с начальником охраны и мы получили возможность обедать домашними харчами, приготовленными нашими женами. Еще чуть позже, снова за деньги, они смогли <пробить> свидания в обед или после окончания заседания суда. Нас закрывали на полчаса в <стакан>, и можно было вволю пообниматься с женой:

Мы подали десятки ходатайств, из которых суд удовлетворил единицы. Процессуально все шло по закону: зачитывание обвинительного заключения, потом материалов дела, потом вопросы суда к обвиняемым, потом: А потом, после четырех месяцев судебных разборок, суд объявил, что материалов для вынесения приговора недостаточно, и дело отправляется на доследование: Мы торжествовали и немедленно подали ходатайства на изменение нам меры пресечения на подписку о невыезде. По дошедшим до нас слухам, все шло отлично и мы в течение недели должны были выйти на свободу. Но неделя томительного ожидания, к сожалению, не принесла желаемого результата: левитанша принесла расписаться <за городской прокуратурой> и отказ по ходатайству. С отчаянием мне уже привычно удалось совладать в считанные дни. Как выяснилось позже, в процесс вмешались некие заинтересованные личности, которые дали команду нас не выпускать.

Прокуратура сделала несколько вялых движений, <уточняя> какие-то детали, в результате в обвинительном приговоре ничего не изменилось. Еще через полгода мы опять стали принадлежать областному суду, который теперь должен был проходить с новым составом судей.

Вскоре спектакль продолжился, но на этот раз председателем судебной коллегии была женщина, которую нельзя было подпускать к этому процессу на пушечный выстрел. Судите сами: инвалид детства, никогда не была замужем - а тут нужно было судить четырех мужиков. О какой объективности могла идти речь, если она подсознательно уже питала ненависть к мужскому полу?! Не нужно быть великим психологом, чтобы только по этому факту потребовать ее отвод. Я уже не говорю о том, что она абсолютно не разбиралась в хозяйственных делах - бухгалтерских бумагах, названиях машин и электроники. С первых дней мы с ужасом поняли, что не даром именно ее назначили вершить над нами суд. Мы подали ходатайство о ее отводе, но глава областного суда нам отказал.

В ходе судебного разбирательства мы потребовали допросить следственную группу, и один из них, майор КГБ, с дуру ляпнул, что они <выполняли социальный заказ>, чем вызвал шквал эмоций у всех присутствующих в зале. Судья немедленно объявила перерыв, после которого мы этого майора больше не видели: Естественно, другие представители прокуратуры, участвующие в следствии по нашему делу, в один голос заявили, что никаких незаконных действий против нас не применялось. Не было ночных допросов, подсадок с целью выведывания информации (как выяснилось, <куры> были подсажены каждому из нас), психологического давления, запугивания и угроз, давления на свидетелей и наши семьи. Не было, и все тут. А мы их оговариваем, чтобы смягчить свою вину. Отмороженная представитель государственного обвинения, работник прокуратуры, на все лады поливала нас грязью, всячески поддерживая рушившееся на глазах обвинительное заключение и игнорируя очевидные факты. В частности, когда мы обратили внимание, что в момент совершения преступления Знаменный не мог быть обвинен в получении взятки в связи с тем, что не являлся должностным лицом (статью изменили через полтора года после нашего ареста, и теперь под нее попадал любой руководящий работник, но закон обратной силы не имеет), она, удивленно пожав плечами, ответила: <Ну хорошо: если это не взятка, тогда что же?> Участники защиты и мы были крайне возмущены и даже подали ходатайство о ее отводе и замене, но судья его отклонила.

Не буду вас утомлять этими подробностями, потому что процесс мягко превратился в стандартный <совдеповский> беспредел, особенно после того, как мы вместе с судьей обнаружили в материалах дела запись в кассовой книге афганского склада о том, что за видеокамеру и телевизор были внесены деньги в той сумме, о которой мы твердили на протяжении всего следствия. Тут она окончательно растерялась, быстренько закончила исследование материалов дела, предоставила нам возможность дать свободные показания, затем провела прения и отложила суд. Во время прений, наряду с блестящими речами наших адвокатов, все же интереснее всех выступила прокурор, которая, <:учитывая особую тяжесть совершенного нами преступления>, <запросила> у суда дать нам ни много ни мало три по 10 и мне 8 лет лишения свободы с конфискацией личного имущества! Мы дрогнули, хотя знали, что судья может принять совершенно иное решение. После того, как каждый из нас выступил с последним словом, суд был снова отложен. Как выяснилось позже, во время трехнедельного перерыва судья смоталась в Верховный Суд, где получила подробные инструкции о том, что с нами следует делать.

29 декабря нам был объявлен приговор. Ничего более циничного я не слышал в своей жизни. Все наши старания и победы во время процесса, неоспоримые доказательства <грязной работы> прокуратуры, великолепно построенная нашими адвокатами защита - все полетело со свистом в задницу. В приговоре не был учтен ни один из фактов, говорящих в нашу пользу! С отмороженным лицом судья рассказала напрягшемуся в ожидании залу, как судебная коллегия, внимательно изучив материалы дела, пришла к бесспорному выводу, что обвиняемые в полной мере виновны по всем пунктам предъявленного им обвинения. Руководствуясь буквой закона, она и народные заседатели (<кивалы>, как точно их прозвали арестанты) именем независимого государства Украина вынесли приговор: Знаменному - 8 лет лишения свободы в исправительной колонии усиленного режима с конфискацией личного имущества в пользу государства; Черноусову - 7 лет; Стасову - 10 лет; и, наконец, мне - 6 лет того же, что и всем остальным: Если бы я не поддержал Стасова, он бы рухнул на пол прямо в клетке. Сам я почему-то воспринял ошарашивший всех приговор спокойно, как ягненок, которого ведут на бойню, понимая, что ничего поделать уже нельзя. Зал негодовал, и судья под охраной быстренько смылась. Вот такой она нам подарочек к Новому году подогнала, Снегурочка, блин:

В <обезьяннике> мы молча закурили, понимая, что бороться уже не за что, приговор объявлен, нам надо писать кассационные жалобы, а женам - продавать полквартиры и отправляться с адвокатами в Киев, решать вопрос по уменьшению сроков. В то время (по-моему, ничего не изменилось и сейчас) каждый снятый год стоил $1.000. Мы понимали, во что это обойдется нашим близким: за два года на наше содержание в тюрьме и на адвокатов ушли бешеные деньги, и сейчас найти такую сумму будет необычайно трудно.

На свидании после суда я сказал жене, чтобы она не вздумала искать эту тысячу, но разве ж она меня послушала: