Не могу себе представить, чтобы кто-то из моих знакомых вдруг пошел работать контролером в ИВС, СИЗО или в зону. Для меня этот человек сразу бы перестал существовать.

Я не хочу огульно причислять всех работающих в подобных заведениях граждан к какой-то низшей человеческой касте, но подавляющее большинство из них действительно представляют собой бесценный материал для любого психиатра. Нет такого человека, на которого бы его работа не наложила неизгладимый отпечаток и не изменила бы его психику. По роду своей деятельности мне приходилось общаться с людьми, представляющими самые различные слои общества, но мента я вижу издалека. И даже если это штабной офицер в штатском или шифрующийся оперок, все равно после нескольких минут разговора с ним я уже точно знаю, что передо мной - мент. А если вы работаете под его <крышей> или ваш партнер по бизнесу раньше работал в милиции и возникла экстремальная ситуация, - будьте уверены, что спасена будет только его собственная шкура. Так уж они устроены, менты. Если в их ряды сдуру, в поисках романтики, острых ощущений или по какой другой причине затесался нормальный человек, не берущий взяток, не подделывающий протоколы, не избивающий задержанных, - ему конец. С волками жить - по волчьи выть, а иначе сожрут. Один из типичных вариантов, как такого сделать <своим>, - завести на него дело, подкинув пакет с <травой> или маковой соломкой. Или садись в тюрьму, или будь как все. Из сотен тысяч сел, может быть, один:

Среди ментов тоже есть своя кастовость. К низшим кастам можно отнести <пэпээсников> (взводы патрульно-постовой службы) и <кротов> (охрана в метро), но ниже всех - контролеры спецучреждений. Вы представляете себе, что такое <обиженный> мент? Обиженный своими же, опущенный на дно служебного колодца и приговоренный вечно сидеть вместе с зэками в спецприемниках, в тюрьмах и на зонах. В тюремные и зоновские контролеры за редким исключением попадают те, кто вылетел из рядов нашей доблестной милиции за какие-то провинности или по своей дремучей тупости. Типичная провинность - алкоголизм. Типичное проявление тупости - неспособность логически мыслить, принимать решения и выполнять приказы, требующие активной работы мозга. У начальства такой подчиненный, как старый чемодан: и нести тяжело, и выбросить жалко. Тогда его рекомендуют для <особо важного задания> - охраны спецучреждения. (Есть такой анекдот: в УИН <особого> режима разговаривают два зэка. Один: <А чего это на вышках столько охраны?> Другой: <Действительно. Ну кто сюда полезет?>). Это приговор и конец карьере. Самый высокий взлет контролера (обычно это сержант или прапорщик) - стать начальником смены, <корпусным>, который отвечает за порядок в корпусе и вертикальное положение десятка синяков-попкарей, таких же, как он сам. Все двадцать-тридцать лет рабочего стажа контролера складываются из фактического пребывания под замком вместе с заключенными, только камерой ему служит более просторный коридор одного из этажей тюремного корпуса да после смены он может ненадолго сходить отоспаться в домашней постели. Выходя на пенсию, они не могут найти себе места, потому что тюрьма для них уже давно стала родным домом:

Каждый из ранее бывавших в стенах СИЗО зэков сразу же пытается наладить хорошие отношения с контролерами на этаже. Это не просто, потому что попкари ученые-переученые горьким опытом, и не один из них уже поплатился за контакты с заключенными увольнением с работы. Как бы сладко ни распускал слюни камерный балагур, любопытная тетка в погонах всегда помнит, что он обязательно преследует какую-то цель. Это может быть все, что угодно, - от простого желания пообщаться с женщиной (женщин среди контролеров СИЗО около 40%) до выполнения какого-нибудь поручения. Зная всех <кур> в лицо, они или без боязни шли на контакт, или наоборот отказывались от любого общения. Я потом уже понял, что некоторые <куры> подсаживались операми не только под конкретных подследственных, но и сообщали обо всем <движении> на этаже, в том числе, стоя часами <под кормушкой>, прислушивались и давали отчет о контактах контролеров с заключенными. Лис, очевидно, не давал такую информацию, поэтому большинство из его попыток наладить контакт с попкарями давали положительный результат. Хорошие отношения с дежурившим на этаже попкарем всегда приносили свои плоды обеим сторонам: камера подкармливала контролера вкусненьким из передач, заваривала ему чифир, коротала за разговорами часы его ночного дежурства, взамен получая ценнейшие по тюремным меркам блага - открытую кормушку в летнюю жару, возможность передать в соседнюю камеру или получить пакован табака или чая и даже, высунув голову в кормушку, перекинуться с подельником, сидящим на этом же этаже, парой слов. Бывало, попкари предупреждали нас о готовящемся шмоне; в <свою> смену можно было без опаски поиграть в карты, набить татуировку, а то и выпить водки. Однажды добрая тетка принесла мне мазь Вишневского, когда у меня в течение нескольких недель никак не проходил нарыв на пальце (сдуру выдрал заусенец):

Из моего рассказа может показаться, что контролеры, в общем, нормальные, чуткие и сердобольные люди. К великому сожалению, это не так, и я привел вам далеко не типичные примеры. Это на их глазах творился беспредел в пресс-хатах, где по заданию оперов выбивались показания и <опускались> подследственные. Это из-за одного из них умер от инсульта подследственный на нашем этаже, когда в выходной день пьяную рожу два часа умоляли вызвать лепилу. Это <добрая> попкарша трижды за день вызывала ОМОН в камеру, где сидел бывший адвокат, настойчиво требующий, чтобы из их камеры убрали больного дизентерией. Это они вместе с операми паразитировали на заключенных, <отмучивая> через баландеров вещи и выпрашивая <пайки> у подследственных с их скудных передач. Все они, как и любой из других тюремщиков, виноваты перед Богом и людьми за все, что творится за стенами следственных изоляторов и исправительных учреждений. Какими бы хорошими они ни были, все равно каждый из них представляет собой кирпичик в мрачном здании жуткой карательно-репрессивной системы.

Нужно было просидеть много времени в камере, чтобы контролеры, присмотревшись к вам, поняли своими затуманенными алкоголем мозгами, что вы не представляете для них никакой опасности, и начали если не хорошо к вам относиться, то хотя бы не обращать на вас внимания. Должно было пройти больше двух лет для того, чтобы я мог послать попкаря в камеру к знакомым и попросить передать для меня табака и чая. Меня уже хорошо знали, не боялись, что я кого-то из них заложу (а я никого из них никогда ни о чем серьезном и не попросил бы!), и поэтому не отказывали.

Практически все контролеры, не зависимо от пола и возраста, к концу дня, особенно в выходные, когда не было начальства, напивались, как свиньи. Один из них частенько развлекал наш этаж по вечерам громкими песнями, волая в коридоре до полуночи. Старожилы рассказывали, как одна моложавая попкарша, напиваясь, регулярно выводила понравившегося ей арестанта в оперской кабинет, где придавалась с ним блуду, причем ее похотливые вопли были слышны во всех камерах. В конце концов ее таки уволили. За деньги можно было на короткое время <заехать> в камеру к <подельнику>, приятелю или на разборку.

Все они участвовали в шмонах. Многие из них наотрез отказывались открывать <кормушки> в жару, а были и такие, которых я видел только выходя из камеры - угрюмые, нелюдимые, всех ненавидящие.

Контролеров в тюрьме много. У каждого из них своя работа, и если кто-то в смене бывал замечен в попытке что-то передать на свободу, его увольняли, а смену <каруселили> - бросали на разные корпуса, ставили на <вышки> (на охрану периметра СИЗО в специальных будках на внешних стенах) и тому подобное. Но если смена не <залетает>, то, как правило, положение ее стабильно и она прикреплена к одному месту. На прогулку подследственных выводят контролеры прогулочных двориков, контролеры бани - в баню, <больнички> - в медчасть, свиданки - на свидание, передач - принимают и иногда вместе со шнырями приносят передачи, боксиков - принимают и отправляют подследственных в ИВС и суды, а осужденных и <транзитников> - на этапы.