В тюремный штрафной изолятор (ШИЗО, карцер, подвал) можно было угодить как по официальному обвинению в нарушении режима содержания, так и по причинам, не зависящим от вашего поведения. К официальным нарушениям можно отнести: драку в камере, наркотическое или алкогольное опьянение, настойчивые требования об улучшении условий содержания и возмущения по этому же поводу, хранение запрещенных предметов, попытку побега, самоубийства, объявление голодовки. Альтернативные причины могли быть самые разнообразные. Например, когда меня вывозили для очных ставок, допросов или следственного эксперимента в ИВС (я показывал, как мы со Стасовым укладывали в машину купленную аппаратуру), по возвращении меня тщательно шмонали на боксиках. Если бы у меня нашли что-то запрещенное - карцер. По прихоти опера можно было <упаковаться> в ШИЗО за переданную маляву, неожиданно для вас найденные при шмоне в ваших вещах <неположенные> предметы, перекрикивание через <решку> с соседней камерой и т. п. Как говорят, <был бы человек>:

В СИЗО и в зоне штрафной изолятор находится в подвальном помещении, поэтому о заключенных, посаженных в него, говорят, что он попал <на подвал>. В Харьковском СИЗО <на подвале> находились и камеры, где до моратория на смертную казнь сидели <вышаки> - осужденные к высшей мере наказания. Бывалые говорили, что когда-то Харьковская тюрьма была исполнительной, т. е. где-то в ее недрах эти приговоры приводились в исполнение. Откуда-то из далекого прошлого по тюрьме бродила фраза <ему намазали лоб зеленкой>, означавшая, что кому-то дали расстрел.

Мы проходили мимо камер <вышаков> на прогулки. Страшно подумать, что чувствовали сидящие в них люди, ожидая своего <последнего этапа>: В случае вынесения судом приговора о высшей мере наказания кассационная жалоба на это решение рассматривалась Верховным судом автоматически, даже в случае, если сам приговоренный ее не подавал, и случалось, что решение первой инстанции отменяли. Мне довелось общаться с двумя бывшими <вышаками>, которым приговор заменили пятнадцатилетним сроком. Это психически надломленные люди, замкнутые в себе, совершенно по другому, как-то слишком бережно относящиеся к оставленной им жизни и способные по-детски радоваться солнышку.

За что я попал <на подвал>, я уже рассказывал, поэтому повторяться не буду, а расскажу о впечатлениях от этой <поездки>.

Вечером, после того, как я приехал с суда, меня <заказали без вещей>, отвели вниз в дежурку, где я расписался в постановлении о водворении меня в ШИЗО на десять суток. Честно говоря, у меня теплилась надежда, что все обойдется. Хрен там!

Вход в карцер находился через коридор с противоположной от <вышаков> стороны. Большие кованые двери, за которыми были еще два ряда решетчатых дверей, узкий коридор, в котором с трудом могли разойтись два человека, бетонный пол и десяток камер в один ряд.

Меня заставили снять верхние вещи (дело было зимой), сложили их в картонный коробок, взамен дали какое-то рванье. Самое неприятное было то, что отобрали фуфайку, которая могла служить и одеялом, и подушкой. Камера №1, в которую меня поместили, была размером 2 х 1,5 метра с заколоченным окном и <шубой> на стенах. Две нары, одна над другой, пристегнутые цепью к стене, отбрасывались только в 22-00. В 5-00 утра меня будили и из коридора опять наглухо притягивали нары к стене. В левом углу находилось никогда не чищенное отхожее место, которое у меня язык не повернется назвать унитазом, а около него - малюсенькая табуреточка; торчащая из стены труба, откуда подавалась вода два раза в сутки, - и все. Кормежка - 1 раз в сутки (половник баланды, в десять раз хуже обычной тюремной - одна вода, и кусок черного хлеба). В принципе, все это можно было бы пережить, но в голове намертво засели рассказы о том, как ежедневно заключенных в карцере избивают до полусмерти, и это отнюдь не прибавило мне оптимизма. С одной стороны, я понимал, что меня, по идее, избивать не должны, потому что я все-таки езжу на суд. Если бы у меня были явные следы от побоев, то тюремному начальству могло не поздоровиться. А с другой стороны, я прекрасно знал, что эти скоты умеют бить, не оставляя следов. Но даже не это было самым неприятным. В карцере нельзя было иметь при себе ничего, поэтому я не мог взять с собой мои записи и как следует подготовиться к предстоящим свободным показаниям. Короче, я был подавлен и расстроен до невозможности.

Промаявшись до <отбоя>, я кое-как попытался умоститься на жестких досках нары и уснуть. Какое там! Пацаны из соседних камер начали <пробивать> кто сидит рядом и <надыбали> на двух девушек, получивших двое и пятеро суток штрафного изолятора. Одна сидела за драку с сокамерницей, а другая, наркоманка, где-то раздобыла <колеса> и до сих пор была <под кайфом>. Первая бодренько ржала в ответ на сальные шутки и пыталась жутко пошло и плоско шутить сама, а вторая вяло материлась, жалуясь на то, что ее сильно избили мусора. От скуки я какое-то время обречено слушал эти бредни, которые иногда все же вызывали у меня улыбку, а потом, найдя какое-то положение, в котором не так болели уткнувшиеся в доски кости, уснул.

Разбудил меня голос попкаря, который велел слезть с нары и притянул ее к стене. Ага, пять часов утра. Потом он открыл кран, и я смог умыться и попить ржавой воды. Через полчаса появился знакомый баландер, который, раздавая баланду, сунул мне небольшой пакет с парой бутербродов, пачкой сигарет и спичками. Я был рад несказанно! Курить в карцере было запрещено, но братки-заключенные в каждую щель напихали бычков и спичек с кусочками <чиркала>. Подышать дымом можно было после отбоя, когда контролер прекращал <шариться> по коридору. Слегка перекусив, я тщательно спрятал сигареты и настроение у меня немного поднялось.

Через какое-то время меня <заказали> на выход, переодели и повели в дежурку. Там <корпусной> отвел меня в мою камеру, дал пять минут на сборы, и затем мы отправились на боксики - ехать на суд. Ощущение, что я весь покрыт липкой вонючей грязью, не покидало меня ни на минуту.

С суда мы вернулись около пяти часов вечера, и меня опять водворили в карцер. Через час попкарь предупредил, чтобы вели себя тихо: начальник оперчасти будет делать обход. Весь подвал затаил дыхание. Моя камера была первой, и когда в коридоре раздались голоса, а затем загремели ключи в дверях, я, несмотря на страх перед неизвестностью, пытался себя успокоить: что бы там ни было, но это закончится раньше, чем у других. В камеру ввалился краснорожий начальник режимно-оперативной части, пьяный, с резиновой дубинкой в руке. Я вытянулся по стойке смирно и назвал имя, фамилию и статью, чувствуя, как от лица отливает кровь. Режимник качнулся в мою сторону, дернув рукой с дубинкой, и я приготовился к худшему. Но тут попкарь сказал: <Этот на суд ездит>. Красную морду перекосила гримаса разочарования, и он, еще секунду помедлив, развернулся и вышел из камеры. Когда за ними закрылась дверь, я в бессилии опустился на табурет: сердце бешено колотилось, холодный пот заливал глаза. Мне не верилось, что для меня сегодня уже все закончилось. А в коридоре гремели ключи в замке следующей камеры. Молодому парню с первого корпуса досталось по полной программе - садист, несмотря на крики, избивал его минут пять, матюгаясь и приговаривая: <Я тебя, падлу, научу, как нарушать режим содержания!> Не тронули кого-то еще в одной камере, а остальным пришлось не сладко. Особенно сильно кричала наркоманка, которую эта сволочь била по свежим ранам: Я засыпал под стоны и маты обитателей карцера, в бессильной злобе перебирая в голове варианты идиотских планов страшной мести.

А наутро, когда нас выстроили на боксиках перед отправкой на суд, проходивший мимо <наш> опер отозвал меня в сторону и шепнул: <Вызови врача, заболей!> Я до сих пор не пойму, какое чувство у него возникло при виде меня, но подозреваю, что выглядел я ну уж очень плачевно. Тем не менее, спасибо ему за гениальную идею! Я немедленно пожаловался контролеру боксиков, что мне плохо и потребовал врача. Скорее всего, опер уже поговорил с лепилой, потому что тот, потрогав мой лоб, сказал, что у меня высокая температура. Тем не менее, я поехал на суд, а вечером, когда меня привели <домой> и я снова собрался было в ШИЗО, <корпусной> сказал, что меня <подымают> в связи с тем, что я заболел и есть справка от врача (как выяснилось, содержание в карцере больных запрещено). Вот так и окончилось мое заточение в штрафной изолятор. Первое, что я сделал в <родной> камере, - нагрел выварку воды и тщательно вымылся.

Раз уж я коснулся темы <физического воздействия> на подследственных, стоит немного рассказать о методах ведения допросов и получения нужных показаний во время следствия.

Целевое причинение физической боли подозреваемому, обвиняемому или осужденному - это, скорее, правило, чем исключение в нашей пенитенциарной системе. Бьют при задержании, во время следствия, после вынесения приговора, в местах лишения свободы. Бьют за дело, за то, что мордой не вышел, бьют, отрабатывая приемы рукопашного боя или учебные экстремальные ситуации, бьют просто так, сгоняя злость.

В то время по тюрьме ходила, ставшая крылатой, фраза <кума> (начальника тюрьмы): <Да мне легче списать пять трупов, чем один матрац!> Это действительно было правдой: человеческая жизнь в тюрьме яйца выеденного не стоит. А ведь в следственном изоляторе содержатся люди, вина которых еще не доказана и они официально не признаны судом виновными в совершении преступления! <Сюда просто так не попадают>, <невиновные за забором гуляют>, <наказаний без вины не бывает> - общественное мнение всегда было настроено на то, что раз тебя арестовали, значит, что-то там не чисто. Это тянется еще со сталинских времен тотального стукачества, когда в одночасье менялось мнение о соседе, с которым бок о бок прожито десятки лет: <Он все это время маскировался под хорошего человека:> Ну что тут скажешь, когда к тебе, впервые в жизни угодившему под следствие, относятся так же, как и к матерому уголовнику-рецидивисту? Почему задекларированная в УК норма презумпции невиновности на деле - пустой звук, и к вам еще на этапе предварительного следствия относятся как к уже виновному в том, что вам инкриминирует обвинение? Почему подследственные должны содержаться в условиях, несовместимых с элементарными жизненными нормами? Почему, наконец, возможно невиновный человек должен терпеть все эти унижения? Даже не представляю, кому в этой стране можно было бы адресовать все эти вопросы:

Вас могут избить в райотделе (а то и прямо на улице), если вы <слишком умный> и достаете мусоров отказом показать, что лежит у вас в карманах или настойчивыми требованиями документально объяснить причину вашего задержания, или предоставить возможность позвонить, например адвокату. Запомните, что для них главное - получить от вас первые показания или явку с повинной без чьего-либо постороннего присутствия и таким образом застраховать себя от получения нагоняя за содержание вас под стражей без причины. И они постараются их у вас получить, уж будьте уверены.

Если вас избили в райотдельском КПЗ, по быстрому оформляется протокол, что вы оказали сопротивление при задержании. Бывало, когда в СИЗО из райотдела или ИВС привозили страшно избитого задержанного, врач наотрез отказывался его принимать - в карточке нужно было указать физическое состояние прибывшего, выслушать и записать все его жалобы. Такую ответственность тюремные врачи брать на себя не хотят. Заключенного или отправляют обратно отлеживаться в КПЗ, или правдами-неправдами все же сбагривают <за бутылку> в СИЗО, где его прячут на <тройниках> до тех пор, пока он не оклемается.

Время от времени обвиняемых вывозят в следственные кабинеты райотделов, УВД, ОБОПа, СБУ для допросов, очных ставок и т. п. По идее, каждый раз перед тем, как покинуть тюремные стены, подследственные должны проходить медосмотр - сдаем, мол, в целости, сохранности. Этого, конечно, никто не делает. Поэтому, когда они возвращаются обратно, лепило очень часто опять сталкивается с той же проблемой. Так или иначе, но менты эту нелегкую задачу сообща решают, чего не скажешь о заключенных. Многие после одного-двух выездов на допросы наотрез отказываются выходить из камеры, когда их <заказывают>. Я видел последствия таких допросов, после которых люди неделями мочатся и харкают кровью, не говоря уже об отбитых внутренностях и жутких гематомах. Вот некоторые из пыток, кроме классического охаживания дубиналами, применяемых нашими торквемадами для получения свежеиспеченного обвиняемого.

Вам на голову надевают противогаз (целлофановый пакет), дыхательную трубку пережимают, и это длится до тех пор, пока человек не начинает задыхаться. Ему немного дают подышать, затем все начинается снова. Часами. Как вариант, могут под противогаз плеснуть нашатыря или хлора.

На вашу голову кладут толстый Уголовный кодекс с комментариями и бьют по нему резиновой дубинкой. Такое ощущение, что вашу голову охаживают кувалдой. Но рассечений и шишек нет.

На вас надевают старую шинель, плотно застегивают, руки сковывают наручниками и подвешивают на специальный крюк (приковывают к батарее, трубе и т. п.). Затем бьют резиновыми дубинками. Следов на теле нет, зато внутри:

Тот же вариант, но избиение происходит набитым песком валенком. Страшная вещь: внутренние органы получают жуткие травмы, но опять же, снаружи ничего нет.

Ваши руки сковывают сзади наручниками, а затем, вывернув их вверх, подвешивают на крюк. Через пять минут боль в выворачиваемых плечевых суставах становится невыносимой.

В исключительных случаях (поимка маньяка, убийцы милиционера, сбежавшего из-под стражи зэка, особо опасного бандита и т. п.) применяется весь арсенал пыток, о которых вам когда-либо приходилось читать в самых жутких книгах о фашистах и инквизиции - иголки под ногти, гениталии в двери и так далее.

Уверен, что с тех пор пыточный арсенал палачей, которых мы с вами содержим на отчисления из наших зарплат, значительно расширился. Поговаривают, что кое-где уже пытают током. Собственно, я не удивлен.

Но гораздо хуже приходится обвиняемым женщинам, с которыми у следствия возникли проблемы. Понятно, что среди садистов-ментов, испытывающих наслаждение от причинения боли другому человеку, женщины встречаются довольно редко, поэтому <заниматься> этой <упершейся> будут исключительно ублюдки мужского пола. Несчастная, попавшая в руки глумливых мужиков-извращенцев в ментовских погонах, по которым давно плачет психиатрическая лечебница, даже не представляет себе, что ее ждет. Помимо стандартного набора, о котором я говорил выше, без малейших колебаний применяемого к ней палачами, даже самое воспаленное воображение не сможет нарисовать картины тех унижений и пыток, которые порой ей приходится пережить (или не пережить). Те, кто смотрел печально известную программу Николая Вересня <Без табу> из-за которой он пробкой вылетел с канала <1+1>, помнят ужасающий своими подробностями рассказ женщины, проведшей в Харьковском СИЗО больше года и перенесшей уму не постижимые пытки. Могу вас заверить: все это чистой воды правда - и год без передач, и избиения, и групповые изнасилования, и насильные <опускания>, и все остальное, о чем эта несчастная женщина поведала украинцам, которые, поахав и всплеснув руками, снова боязливо попрятались в свои квартирки-скорлупки и домики-футлярчики. Никто уже и не помнит об этом, потому что каждый думает, что такое могло случиться с кем угодно, только не с ним: Я никого не осуждаю, потому что когда-то тоже так думал.

Так или иначе, но эта тема еще не раз всплывет в моем печальном рассказе.