С этим явлением любой взрослый (к сожалению, многие дети и подростки тоже), живущий в <постосветском> пространстве, хорошо знаком. Нас шмонает налоговая инспекция, тем, кто служил в армии, хорошо знакомы шмоны в казармах и <личные досмотры>; если вы небриты, небрежно одеты и, не дай Бог, выпивши, вас могут прошмонать доблестные блюстители порядка прямо на улице; офисы предприятий шмонают разные контролирующе-проверяющие организации, которых скоро станет больше, чем самих фирм, а потом шмонают их руководителей, отбирая взятки. Нам не привыкать! Вот только никто из шмонающих никогда не задумывался над тем, как этот процесс унижает и оскорбляет человеческое достоинство - работа у них такая.

Тюремный шмон - это акция особого порядка, блистающая своей беспредельной отмороженностью. Его проводят контролеры, собранные со всех корпусов, причем этот <праздник> на время его проведения обычного попкаря превращает в совершенно уникальное существо - шмонщика, с напрочь отсутствующими человеческими качествами. Правда, нет правил без исключений, но обо всем по порядку.

Обычно шмон сваливался на подследственных как снег на голову. Хуже всех приходилось крайним камерам на этаже, потому что, как правило, начинали именно с них. Остальные по звукам, доносящимся из шмонаемой камеры, сразу догадывались, что происходит. Со временем мы уже могли примерно рассчитать время проведения шмона - где-то раз в месяц, обычно в первых числах (это не означает, что не было внеплановых шмонов, но они проводились не без причины). Когда я сидел в камере вместе с Лисом, он договаривался с баландерами или попкарями, и нас предупреждали о шмоне заранее, бывало даже за день-два. В камере срочно наводился порядок: прятали все <неположенное> - сплавляли баландерам заточку, выбрасывали <мойки>, прятали <причалы> и распускали <коней>. Что-то удачно спрятать в камере мог только зэк, обладающий большим опытом: у шмонщиков тоже опыта хватало, и иногда на свет Божий из каких-то неведомых нам <нычек> извлекались предметы, о существовании которых мы даже не подозревали. Бывалые <каторжане> рассказывали, что когда нужно было надежно спрятать что-то небольшое, например, деньги, зэки <торпедировались> - сворачивали продолговатую <торпеду>, обернутую целлофаном, и всовывали себе в прямую кишку. Но и менты знали об этом <тайнике> и часто, особенно на этапах, заставляли делать глубокие приседания. Еще в прошлом делали <карман> - под грудью делался надрез, и под кожу всовывалась остро отточенная ложка, которая прорезала пространство между кожей и ребрами, куда затем вставлялась деревянная дощечка. По мере заживления раны дощечку периодически вынимали и вставляли обратно. Когда рана заживала полностью, под грудью, прикрытый складкой кожи, образовывался <карман>, в который можно было спрятать небольшой предмет (например, отмычку, деньги, золотой зуб и т.п.).

Итак, сам процесс. Открывалась дверь и звучала команда: <С вещами на коридор!> Нас выводили из камеры в коридор и один-два шмонщика вытряхивали все из наших баулов прямо на грязный пол. Иногда заставляли выносить и скатку, которую прозванивали металлоискателем. Остальная <шмон-команда> из трех-четырех человек, вооруженная специальными щупами, крючками и разными другими приспособлениями, призванными облегчить нелегкий труд, во главе с офицером заходила в камеру и переворачивала там все вверх дном, с каким-то садистским наслаждением круша весь наш скромно организованный быт - срывая занавески на нарах, обрезая сплетенные из кусочков ткани бельевые веревки, ломая сложнейшее приспособление - антенну, которую мы соорудили из чего только можно было. Мы с ужасом слышали звуки летящих на пол мисок, кружек, ложек, грохот <киянки> по решетке (не подпилена ли часом?), мат-перемат и веселое ржание - действительно, что может быть веселее шумного разбрасывания барахла! Если где-то в нычке находили что-то не особенно страшно запрещенное, то грозно спрашивали: <Чье?> Камера дружно отвечала, что не знает, что было еще до нас. Прокатывало. Правда, не всегда. Иногда, когда камеру все же заставали врасплох, отобранную <заточку> кто-то из тюремных старожилов должен был взять на себя и съездить на пару суток в карцер.

Все это обычно длилось около десяти минут, и если камера была <чистой> и ничего запрещенного не находили, шмонщики шли к следующим беднягам, а нас заводили обратно. В коридоре кучей лежало <неположенное> - пластмассовые бутыли для воды, самодельное <мутило> (кипятильник), разное тряпье, которое по каким-то причинам им не понравилось, обломки нашей антенны, веревки и еще много разного всего, что представляло ценность для нас, но раздражало их. То, что творилось в нашей камере, словами не описать - погром! Пол был устелен всем, что можно было вытряхнуть из сумок и пакетов, сбросить с нар и со стола. Потом, когда мы потихоньку все разбирали, оказывалось, что не хватает нескольких пачек <Ватры>, прилично отсыпан чай, пожраны бутерброды, которые мы приготовили к обеду, бесследно исчез кусок сала: Проходило несколько дней, прежде чем наша жизнь снова налаживалась. Но не всегда все так хорошо обходилось.

<Прессонуть> камеру могли еще и на шмоне. Вдруг на очередном шмоне отметалось такое, что никто никогда не забирал, вплоть до ручек и тетрадей. Или шмон проходил как-то особенно тщательно и долго, или в вашей хате ни с того ни с сего делали подряд несколько шмонов: Ответ на то, почему камеру <прессуют>, по большей части был прост: <курица> запорола какую-то <бочину>. Хотя был и другой вариант - создание <нерасколовшемуся> подследственному жестких условий, своеобразное воздействие на его психику, которое в купе с остальными <оперативными средствами> иногда давало необходимый следствию эффект. Как раз при шмоне именно этот зэк страдал больше всех: это у него что-то пропадало, это у него <находили> что-то запрещенное, подложенное ему <куркой>.

На первом корпусе шмоны проходили несколько иначе. Всю камеру выводили в коридор, оставив в ней одного из заключенных за старшего. Это делалось для того, чтобы якобы соблюсти демократические принципы - все, что будет найдено, он должен видеть своими глазами и рассказать потом всем, что это не подкинули. На самом деле старший (<смотрящий за хатой>) <решал вопрос> со старшим у шмонщиков. В общей хате всегда было много <неположенного>, например, электрическая печка, самодельные карты, иногда шприцы (не только для наркоманских утех - многие больные кололи себе лекарства) и разные другие предметы, которых бы камера лишиться не хотела. <Первая семья> или <братва>, как они себя называли, не просто беспредельничала, занимая лучшие места на нарах, получая оброк с каждого <кабана> и распределяя обязанности в хате. И у них были свои обязанности - они должны были поддерживать в камере порядок (главного <смотрящего>, как и всех в <первой семье>, знали, а иногда и назначали, <начальники>, и до тех, пока не случалось какое-нибудь ЧП, ему позволялось руководить хатой. Понятно, что половина из них <барабанила на <оперетту>). В обязанности <смотрящего> в том числе входило и умение найти подход и рассчитаться со шмонщиками. <Первая семья> хранила специальный запас - три-четыре пачки хорошего чая и пять-десять пачек сигарет, которые <смотрящий> отдавал старшему шмонщику за то, чтобы он и его бригада не очень сильно шмонали хату. Так оно обычно и происходило - и волки были сыты, и овцы целы. Но когда тюремное начальство требовало <показателей> для отчетности, договориться не удавалось и хата <линяла> на все, что было <нажито непосильным трудом>.

Точно так же и мы, бывало, договаривались со шмон-командой, хотя это было намного тяжелее сделать, чем в общей хате, а сама такая возможность выдавалась только тогда, когда с ними, крайне редко, не было опера.